О догматических рамках
Устав АХВЕГС утверждает неденоминационность этой централизованной религиозной организации. Деноминация – это тип религиозной организации с устойчивыми признаками, определяющими её внешнее выражение и внутреннее административное и идеологическое устройство.
Соответственно неденоменационность подразумевает некую свободу самоопределения входящих в АХВЕГС поместных церквей в вопросах формирования своего внешнего исторического лица, а также в вероучительных вопросах.
При этом мы понимаем, что эта свобода, как собственно и любая другая, не может быть тотальной, у неё должны быть границы, потому что и христианство, и Церковь – это измеримые понятия, то есть имеют определения и соответственно пределы. В соответствии с этой правдой, мы не можем, апеллируя к свободе, привносить в церковную общину идеи, нивелирующие её христианскость и её церковность.
Тема границ, перед лицом различных гностических фантазий и ересей, была актуальна в древней Церкви, отсюда выработка ею символов и правил веры, отсюда создание Иринеем Лионским принципа апостольской преемственности, в котором, кстати сказать, речь не шла о передаче благодати через рукоположение, но речь шла о соответствии учению апостолов.
Апостол Павел прогнозировал, усугубление проблем, связанных с размыванием церковных вероучительных границ:
2Тим.4:3-4. «Ибо будет время, когда здравого учения принимать не будут, но по своим прихотям будут избирать себе учителей, которые льстили бы слуху; и от истины отвратят слух и обратятся к басням».
Современная Церковь в плане размывания границ ещё более уязвима, потому что мы живём в эпоху виртуальных коммуникаций, когда человеку предоставлена возможность соприкасаться с неограниченным количеством источников информации – так, что веросознание члена поместной церкви сегодня формирует не только его церковь и её служители, но и много кто за её пределами, что создаёт весьма широкий плюрализм мнений внутри одной поместной общины.
Напряжение, создаваемое противоположностью мнений, как правило, снимается известным компромиссом: «Ну, тебе Бог, так открывает, а мне так – давайте жить дружно» — такое отсутствие чётких вероучительных границ становится предпосылкой утраты членами церквей христианского содержания веры.
Невозможно сентиментальностью отношений, которой мы зачастую подменяем библейское понятие любви, компенсировать ложность убеждений, потому как само Писание требует от нас верности Истине, придавая предельное значение содержанию веры конкретного христианина:
Иуд.1:3. «Возлюбленные! имея все усердие писать вам об общем спасении, я почёл за нужное написать вам увещание — подвизаться за веру, однажды преданную святым».
2Ин.1:10. «Кто приходит к вам и не приносит сего учения, того не принимайте в дом и не приветствуйте его».
Итак, за веру необходимо подвизаться, а людей с иным евангелием следует ограничивать в возможности влиять на поместную церковь.
Завяленная в уставе АХВЕГС неденоминационость безусловно является преимуществом – только в контексте свободы возможна любовь. Известная формула единства поместных церквей, неважно кто её автор, Августин Блаженный или Марк Антоний, видится вполне объективной: «В главном — единство, во второстепенном — свобода, во всём — любовь».
Проблема же в том, как мы определяем главное и второстепенное, как понять, что является неизменной онтологией христианства и одновременно основанием единства поместных церквей, а что является пространством благочестивого разномыслия, где собственно и реализуется наша свобода.
Попробуем с этим разобраться. Церковный историк и богослов Василий Болотов (1854-1900) всё церковное творчество или содержание веры Церкви делит на догматы, теологумены и частное богословское мнение. В отношении двух последних категорий мы привычно используем слово доктрина.
Итак, всё христианское богословие по уровню авторитетности делится на догматы и доктрины.
Различие между догматом и доктриной заключается в том, что истинность догмата является необходимой или аксиоматичной потому, что догмат это богословское утверждение, получившее соборную санкцию Церкви.
Доктрина – это богословское утверждение ограниченного круга лиц, то есть частное богословское мнение, не имеющее статуса соборности, следовательно, истинность доктрины лишь вероятна.
Другими словами, догмат статичен – не изменяется во времени, а доктрина динамична – может изменяться, корректироваться и даже исчезать.
Таким образом, то главное в чём обязаны быть едины поместные общины АХВЕГС и вообще все христианские Церкви находится на догматическом уровне, а то второстепенное, в чём возможна свобода разномыслия на доктринальном.
Итак, онтологию христианства и Церкви выявляют именно догматы, к ним относятся:
- Догмат о Богодухновенности Библии.
- Догмат о Троице.
- Догмат о двух природах во Христе.
Библия
Известно, что первоапостольская Церковь сначала жила устным преданием, которое в перспективе оформилось в библейские тексты – всё это сопровождалось довольно длительным процессом канонизации, когда из всего многообразия церковного литературного творчества выкристаллизовались тексты, которым был присвоен статут богодухновенных. Таким образом, Библия является источником нашей веры, эту книгу Церковь всегда почитала богодухновенным Словом Божьим.
Надо сказать, что сегодня для многих христиан авторитет Писания не так очевиден. Мы сталкиваемся с тем, что различным текстам Библии предаётся разный уровень авторитетности: «Важно то, что выделено красным» или «Ну, это сказал Христос, а это Павел», то есть Евангелия противопоставляются апостольским посланиям. Рассуждающие таким образом не понимают, что Евангелия: во-первых, пишутся позже посланий, а во-вторых, речения Христа в Евангелиях это не Его интервьюирование, а исповедание веры Церкви, они пишутся в общине и для общины. Другими словами и Евангелия и послания – это один и тот же голос Церкви, исповедующий свою веру в Господа.
Или – «Это Павел писал в начале своего духовного становления, а это в конце». Что с этим делать вообще не понятно, ведь никто не даёт критериев определения достаточной зрелости Павла или кого-либо из апостолов.
На фоне этого обесценивания авторитета Писания доминирующим принципом веры и практики для христиан становится личный мистический опыт – «Я получил откровение, или я почувствовал, или мне приснилось и т.п.».
Итак, христианская Церковь характеризуется своим отношением к Библии – Библия это Слово Божье. Приемлемый для христиан мистический опыт не должен выходить за рамки Писания. И вместе с этим, мы должны констатировать, что мистический опыт, выходящий за рамки Писания, носит демонический характер.
Троица
Сегодня христианскому сознанию навязывается мысль, что учение о Троице это философское изобретение конца четвёртого века, инициированное языческим императором Константином Великим. Вопрос: кем навязывается и для чего, мы пока оставим в стороне. Отметим лишь, что и в России и в странах Запада сегодня найдётся немало общин, которые отказались от этого учения Церкви – и речь идёт не о каких-то Свидетелях Иеговы, речь идёт об общинах внутри пятидесятнического движения.
Мы не будем подробно углубляться в логику самого догмата о Троице, скажем лишь, что он фиксируется Церковью, как синтез ветхозаветного монотеизма и новозаветного Откровения о божественности трёх Лиц. Другими словами догмат выводится из Писания, которое представляет Бога одновременно в категориях единого и множественного. И если говорить о том, когда Церковь начала его исповедовать, то мы имеем письменные свидетельства, датируемые первым веком н.э. Приведу свидетельство лишь Тертулиана из его труда «Против Праксея». Тертулиан жил примерно за 150 лет до Константина Великого, которого, как уже отмечалось, сегодня пытаются сделать чуть ли не автором троичного догмата:
Тертулиан: «Ибо мы… действительно определенно провозглашаем, что Двое есть Бог, Отец и Сын, а с прибавлением Святого Духа — даже Трое».
То есть, Церковь верила в божественность трёх лиц всегда. И именно из этого представления об Отце, как о Боге, о Сыне, как о Боге и Духе, как о Боге и вытекает троичный догмат. Таким образом, если мы разрушаем учение о Троице, мы разрушаем представление о Христе, как о Боге и соответственно рушим всю христианскую сотериологию, потому что для неё важен правильный ответ на вопрос:
Мф.16:15. «а вы за кого почитаете Меня?».
То есть, Кто распят на кресте? Просто человек или богочеловек?
Две природы Христа
Итак, за кого мы почитаем Христа. Вопрос более чем актуальный, в свете того, что всё громче раздаются голоса внутри пятидесятнического движения, отрицающие Его Божественность.
Почему необходимо, чтобы Христос был Богом и человеком одновременно.
Что касается Его Божественности, Христос говорит:
Ин.15:13. «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих».
Одновременно с этим Писание утверждает, что Бог есть Любовь, а любовь проявить можно только лично. Таким образом, если Бог полагает за нас не Самого Себя, то мы не можем называть Его любовью. Итак, логика любви требует, чтобы на Кресте находился Сам Бог.
Второй аргумент, касающийся божественности Христа связан с преодолением смерти. Смерть, в плену которой оказался человек по грехопадении, может преодолеть в его природе только Бог. Русский богослов XX века Владимир Лосский по этому поводу отмечает:
Лосский: «На кресте смерть поглощена жизнью. Во Христе смерть входит в Божество и в Нём испепеляется, ибо не находит себе в Нём места».
Подобным образом Иоанн Златоуст в своём пасхальном гимне описывает этот технологический процесс убийства смерти:
Иоанн Златоуст: «Никто пусть не боится смерти; ибо освободила нас смерть Спасителя. Он истребил её, быв объят ею; Он опустошил ад, сошедши во ад; огорчил того, который коснулся плоти Его. Об этом и Исаия, предузнав, воскликнул: „Ад“, — говорит он, — „огорчился“. Он огорчился, ибо стал праздным; огорчился, ибо посрамлён; огорчился, ибо умерщвлён; огорчился, ибо низложен; огорчился, ибо связан. Он взял тело, и нашёл в нём Бога; взял землю, и встретил в ней небо; взял то, что видел, и подвергся тому, чего не видел. „Смерть! где твоё жало? ад! где твоя победа?“ Воскрес Христос, — и ты низложился».
Ин.2:19. «Иисус сказал им в ответ: разрушьте храм сей, и Я в три дня воздвигну его».
Из этих слов Христа явствует, что предвечный Сын Божий непосредственно участвует в воскресении воспринятого Им тела.
Что касается человечности Христа, то она необходима, потому что речь идёт об искуплении человека, а не кого-либо другого.
Иоанн Дамаскин: «Мы исповедуем также, что Христос воспринял всего человека и все, свойственное человеку, кроме греха. Христос воспринял всё присущее человеку, чтобы всё освятить».
Для древней Церкви не стояла проблема обосновывать божественность Христа, в ней никто не сомневался. Сомневались в Его человечности – с чем собственно полемизирует апостол Иоанн:
1Ин.4:2-3. «Духа Божия (и духа заблуждения) узнавайте так: всякий дух, который исповедует Иисуса Христа, пришедшего во плоти, есть от Бога; а всякий дух, который не исповедует Иисуса Христа, пришедшего во плоти, не есть от Бога, но это дух антихриста, о котором вы слышали, что он придет и теперь есть уже в мире».
Сегодня же в нашей антропоцентричной эпохе, никто не сомневается в человечности Христа, доводя эту идею до – «Христос отличный парень», сегодня приходиться обосновывать Его божественность. И обратите внимание, что критерии, которые Иоанн предлагает использовать для определения духа учения не лежат в области чувств, пусть даже духовных – они абсолютно рациональны. Это важно – не чудеса, не знамения, не пророчества, не мистические переживания, не путешествия по небесам или аду определяют истинность духа, а содержание веры: за кого вы почитаете Меня?
Прошу заметить, что все три догмата: Богодухновенность Писания, Троица, богочеловечество Христа укладываются в логику вопроса: «а вы за кого почитаете Меня?». Какое отношение к этому вопросу имеет Писание? Во-первых, Библия – это Его, Христа Слово. Во-вторых, всё начинается с Писания – общины, где нивелируется авторитет Библии, неизбежно начинают рушить остальную христианскую догматику. Другими словами отказу от Троицы и божественности Христа всегда предшествует скепсис в отношении авторитета Библии.
Итак, если поместная община искажает догматы: если текстам Библии придаётся разный уровень авторитетности, если отрицается божественность Христа, а с ней и Троица, то такая община не может претендовать на церковность. Она может сколько угодно декларировать свою причастность к христианскому миру, но её нет и быть не может, потому что именно в этих догматах лежит правильный ответ на вопрос Христа: «а вы за кого почитаете Меня?». Догматы – это, то главное, в чём мы не можем быть свободны, это, то в чём мы должны быть едины.
Доктрины
В чём мы можем быть относительно свободны – это доктрины. К доктринальной части церковного вероучения, истинность которой лишь вероятна, относятся вопросы пневматологии – это, то, как мы смотрим работу Духа в Церкви. Ангелологии – учение об ангелах. Гамартологии – учение о грехе. Антропологии – трихотомизм, дихотомизм. Эсхатологии – учение о посмертном состоянии человека и конце мира.
Доктрины, как уже отмечалось, могут корректироваться и даже исчезать в рамках одной деноминации. Например, пятидесятническая доктрина сегодня формулируется пятидесятническими церквями не так или не совсем так, как это было 30 лет назад – и это нормально.
Обязательное требование к доктринам – они должны строиться по принципу христологичности и христоцентричности.
Итак, можно перефразировать известную формулу церковного единства следующим образом: «В догматах – единство, в доктринах – свобода, во всём любовь».
